Взято с Библиотеки Мошкова


---------------------------------------------------------------
Antoine de Saint-Exupery "Terre des hommes"      1939
(c) Copyright Нора Галь, наследники mailto:info@vavilon.ru -- перевод
Текст  выверен по изданию: Сент-Экзюпери А. де Соч.:  В  3 т.  -  Рига:
Полярис, 1997. - т.1, с.179-308.
Источник: http://www.vavilon.ru/noragal/tdh.html
---------------------------------------------------------------


     Перевела с английского Нора Галь (1963)


                              Анри Гийоме, товарищ мой,
                              тебе посвящаю эту книгу



     Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо
земля нам сопротивляется. Человек познает себя в  борьбе с препятствиями. Но
для этой  борьбы  ему  нужны орудия.  Нужен рубанок  или  плуг.  Крестьянин,
возделывая свое поле, мало-помалу вырывает у природы разгадку иных ее тайн и
добывает  всеобщую истину. Так и  самолет  -  орудие,  которое  прокладывает
воздушные пути, - приобщает человека к вечным вопросам.

     Никогда не  забуду мой первый ночной  полет -  это было над Аргентиной,
ночь настала темная,  лишь  мерцали,  точно  звезды,  рассеянные по  равнине
редкие огоньки.
     В этом море тьмы каждый огонек возвещал о чуде  человеческого духа. При
свете вон той  лампы  кто-то читает,  или погружен в  раздумье, или поверяет
другу  самое сокровенное.  А  здесь,  быть может,  кто-то  пытается охватить
просторы  Вселенной   или  бьется   над   вычислениями,  измеряя  туманность
Андромеды. А там любят. Разбросаны в полях одинокие огоньки, и каждому нужна
пища. Даже самым скромным - тем, что светят поэту,  учителю, плотнику. Горят
живые  звезды,  а  сколько  еще там  закрытых окон,  сколько погасших звезд,
сколько уснувших людей...
     Подать  бы друг  другу весть.  Позвать бы вас, огоньки, разбросанные  в
полях, - быть может, иные и отзовутся.




     Это было  в 1926 году.  Я поступил тогда пилотом на авиалинию  компании
"Латекоэр", которая, еще прежде, чем "Аэропосталь" и  "Эр-Франс", установила
сообщение  между  Тулузой и Дакаром.  Здесь я учился  нашему  ремеслу. Как и
другие мои товарищи, я проходил стажировку, без которой  новичку не  доверят
почту.  Пробные  вылеты,   перегоны  Тулуза   -  Перпиньян,   нудные   уроки
метеорологии  в  ангаре, где  зуб  на  зуб  не  попадал. Мы  страшились  еще
неведомых нам гор Испании и с почтением смотрели на "стариков".
     "Стариков"  мы встречали в ресторане - они были хмурые,  даже, пожалуй,
замкнутые, снисходительно  оделяли нас  советами. Бывало, кто-нибудь из них,
возвратясь из Касабланки  или Аликанте, приходил  позже всех, в кожанке, еще
мокрой  от дождя,  и кто-нибудь из нас робко спрашивал, как прошел рейс, - и
за  краткими,  скупыми ответами  нам  виделся  необычайный мир,  где повсюду
подстерегают ловушки и  западни, где перед тобою внезапно вырастает отвесная
скала или налетает вихрь, способный вырвать с  корнями могучие кедры. Черные
драконы преграждают вход в долины, горные хребты  увенчаны  снопами  молний.
"Старики"  умело поддерживали в нас  почтительный трепет. А потом кто-нибудь
из них не возвращался, и живым оставалось вечно чтить его память.

     Помню,  как  вернулся  из  одного  такого  рейса  Бюри,  старый  пилот,
разбившийся позднее в Корбьерах. Он  подсел к нашему столу и медленно ел, не
говоря ни слова; на плечи его все еще давила тяжесть непомерного напряжения.
Это было  под вечер,  в один из тех  мерзких  дней, когда на всей трассе, из
конца  в  конец,  небо  словно гнилое и пилоту  кажется, что  горные вершины
перекатываются  в грязи, - так на старинных  парусниках  срывались  с  цепей
пушки и бороздили палубу, грозя гибелью. Я  долго смотрел на Бюри и наконец,
сглотнув, осмелился спросить,  тяжел ли  был  рейс. Бюри хмуро склонялся над
тарелкой,  он не  слышал. В  самолете  с  открытой  кабиной пилот в непогоду
высовывается из-за  ветрового стекла, чтобы лучше видеть,  и воздушный поток
еще долго хлещет по лицу и свистит в ушах. Наконец Бюри словно  бы очнулся и
услышал меня, поднял голову - и рассмеялся. Это было чудесно - Бюри  смеялся
не часто,  этот  внезапный  смех  словно  озарил его усталость. Он  не  стал
толковать  о  своей  победе  и  снова молча принялся  за  еду. Но  во  хмелю
ресторана,  среди мелких  чиновников,  которые  утешались  здесь после своих
жалких будничных хлопот, в облике товарища, чьи  плечи придавила  усталость,
мне вдруг открылось необыкновенное  благородство: из грубой оболочки  на миг
просквозил ангел, победивший дракона.

     Наконец  однажды вечером вызвали и меня в кабинет начальника. Он сказал
коротко:
     - Завтра вы летите.
     Я стоял и ждал, что сейчас он меня отпустит. Но он, помолчав, прибавил:
     - Инструкции хорошо знаете?
     В  те времена моторы были  ненадежны,  не то что нынешние. Нередко ни с
того ни с  сего они  нас подводили: внезапно  оглушал грохот  и  звон, будто
разбивалась  вдребезги посуда,  - и приходилось идти на посадку, а навстречу
щерились  колючие скалы Испании.  "В этих местах, если мотору  пришел конец,
пиши  пропало  -  конец  и самолету!"  -  говорили  мы. Но самолет  можно  и
заменить.  Самое главное  - не  врезаться в скалу.  Поэтому нам, под страхом
самого  сурового взыскания, запрещалось  идти над облаками, если  внизу были
горы. В случае аварии пилот, снижаясь, мог разбиться о какую-нибудь вершину,
скрытую под белой ватой облаков.
     Вот  почему  в  тот  вечер  на  прощанье  медлительный  голос  еще  раз
настойчиво внушал мне:
     -  Конечно,  это  недурно  -  идти  над  Испанией по компасу, над морем
облаков, это даже красиво, но...
     И еще медлительнее, с расстановкой:
     - ...но помните, под морем облаков - вечность...
     И  вот  мирная, безмятежная  гладь,  которая открывается  взору,  когда
выходишь из облаков, сразу предстала передо мной в новом свете.  Это кроткое
спокойствие  -   западня.   Мне   уже  чудилась   огромная   белая  западня,
подстерегающая далеко внизу. Казалось бы, под  нею кипит людская суета, шум,
неугомонная жизнь  городов,  -  но нет,  там  тишина еще более  полная,  чем
наверху, покой нерушимый и  вечный. Белое вязкое месиво становилось для меня
границей,  отделяющей бытие от небытия, известное от непостижимого. Теперь я
догадывался, что смысл видимого мира постигаешь только через культуру, через
знание и свое ремесло. Море облаков знакомо и жителям гор. Но они не видят в
нем таинственной завесы.
     Я вышел от начальника гордый, как мальчишка.  С рассветом настанет  мой
черед, мне доверят пассажиров и африканскую почту. А вдруг я этого  не стою?
Готов ли я принять на  себя  такую  ответственность? В Испании слишком  мало
посадочных площадок, - случись хоть небольшая поломка, найду ли я прибежище,
сумею ли приземлиться? Я склонялся  над картой, как над бесплодной пустыней,
и не находил  ответа.  И  вот  в преддверии  решительной  битвы, одолеваемый
гордостью и робостью, я пошел к Гийоме. Мой друг Гийоме уже знал эти трассы.
Он изучил  все хитрости и уловки. Он  знает, как покорить Испанию.  Пусть он
посвятит и меня в свои секреты. Гийоме встретил меня улыбкой.
     - Я уже слышал новость. Ты доволен?
     Он достал из стенного шкафа бутылку портвейна, стаканы и, не переставая
улыбаться, подошел ко мне.
     - Такое событие надо спрыснуть. Увидишь, все будет хорошо!
     От него исходила уверенность, как от лампы - свет. Несколько лет спустя
он, мой друг Гийоме, совершил рекордные перелеты с почтой над Кордильерами и
Южной  Атлантикой. А в тот вечер, сидя под лампой,  освещавшей  его рубашку,
скрещенные руки  и  улыбку, от которой  я  сразу воспрянул духом,  он сказал
просто:
     - Неприятности  у  тебя  будут - гроза,  туман, снег,  -  без этого  не
обойтись.  А  ты рассуждай так:  летали же  другие,  они  через  это прошли,
значит, и я могу.
     Я  все-таки  развернул  свою  карту и попросил его просмотреть  со мною
маршрут.  Наклонился над освещенной картой, оперся на  плечо друга - и вновь
почувствовал себя спокойно и уверенно, как в школьные годы.

     Странный  то был урок географии! Гийоме не преподносил мне  сведения об
Испании, он  дарил мне  ее дружбу.  Он  не говорил  о  водных  бассейнах,  о
численности населения и поголовье скота. Он говорил не о Гуадиксе, но о трех
апельсиновых  деревьях,  что  растут  на краю поля неподалеку  от  Гуадикса.
"Берегись,  отметь их на карте..." И с того часа три дерева занимали на моей
карте больше места, чем Сьерра-Невада. Он говорил не о Лорке, но о маленькой
ферме возле Лорки.  О жизни этой  фермы. О ее хозяине. И  о  хозяйке. И  эта
чета, затерявшаяся на земных просторах за тысячу с лишним километров от нас,
безмерно  вырастала в моих  глазах. Их дом стоял  на горном склоне,  их окна
светили издалека, словно звезды, - подобно смотрителям маяка эти двое всегда
готовы были помочь людям своим огнем.
     Так  мы   извлекали  из  забвения,  из  невообразимой  дали  мельчайшие
подробности,  о которых  понятия не  имеет ни один  географ.  Ведь географов
занимает только Эбро, чьи воды утоляют жажду больших городов. Но им нет дела
до ручейка, что прячется в траве западнее Мотриля,  - кормилец и поилец трех
десятков полевых цветов. "Берегись этого ручья, он портит поле... Нанеси его
тоже на карту". О да, я  буду помнить про  мотрильскую