Взято с Библиотеки Мошкова


---------------------------------------------------------------
Перевод Дмитрия Кузьмина info@vavilon.ru
По  изданию: Сент-Экзюпери А. де.  Сочинения. М.: Книжная палата, 2000.
С.9-58
---------------------------------------------------------------






     Радиограмма.  6.10. Тулуза всем  аэродромам. Почтовый Франция  -- Южная
Америка вылетел 5.45. Точка.

     Небо, чистое,  как вода,  омыло  звезды  и расставило  их  по местам. И
наступила  ночь.  Сахара,  дюна  за  дюной,  расстилалась  под  луной.  Этот
светильник не высекает предметы  из тьмы, но творит, насыщая  нежной плотью.
Под нашими приглушенными шагами -- роскошество  плотного песка. И мы идем  с
непокрытой головой, сбросив бремя солнца. Ночь -- наш кров и прибежище...
     Но как  поверить, что это --  покой? Неустанно  неслись к  югу пассаты,
шелком шелестел выметаемый дочиста пляж. Не то, что ветра Европы: покрутятся
да  и  утихнут,  --  эти свистели  над  нашими головами  постоянно, как  над
мчащимся  поездом. Иной  ночью  они  врезались  в нас  с  такой силой,  что,
казалось, только обопрись -- и тебя  подымет и унесет невесть куда.  Вот это
скорость, вот это неистовство!
     Возвращалось солнце, приводя  за собой день. Мавры слегка  волновались.
Некоторые отваживались приблизиться к испанскому форту, размахивали  руками,
их ружья казались игрушечными. Сахара,  вид из-за кулис:  непокорные племена
-- простые статисты, без малейшего покрова тайны.
     Мы жили с ними бок  о бок, видя  в  них  собственное  отражение, только
попроще. И потому не чувствовали, что затеряны в пустыне: чтобы  понять, как
мы были одиноки, надо было сперва вернуться  домой  и посмотреть  на здешнюю
жизнь со стороны.
     Пятьсот метров  -- и начинается непокоренная страна: дальше -- ни шагу.
Мы  были  в плену у  мавров и  у  самих  себя.  Наши ближайшие соседи  --  в
Сиснеросе,  в Порт-Этьене, за семьсот, за  тысячу километров -- точно так же
были схвачены Сахарой, словно крупинки металла -- рудой. Обращались по своей
орбите вокруг  такого  же форта. Мы  знали их  по именам, по их причудам, но
толща безмолвия пролегла между нами, как между обитаемыми планетами.
     В то утро мир  для  нас начал оживать. Радист наконец принес телеграмму
(раз в неделю нас связывали с миром две врытые в песок мачты):
     Почтовый Франция  -- Южная  Америка  вылетел Тулузы 5.45. Точка. Прошел
Аликанте 11.10.
     Говорила Тулуза, головной аэродром, Тулуза -- далекий бог.
     За  десять  минут эта  весть  доходила  до нас  через  Барселону, через
Касабланку, через Агадир, а потом распространялась до самого Дакара. По всей
линии -- пять  тысяч километров --  аэродромы проверяли  готовность. В шесть
вечера радио заговорило снова:
     Почтовый  приземлится Агадире  21.00, вылетит  Кап-Джуби  21.30,  здесь
подсветить мишленовской ракетой, в Кап-Джуби обычные сигнальные огни. Точка.
Держите связь Агадиром. Тулуза.
     В  Кап-Джуби,  затерянные   в  песках  Сахары,   мы   следили,  как  из
обсерватории, за далекой кометой.
     К шести вечера встревожился юг:
     Дакар Порт-Этьену, Сиснеросу, Джуби: Срочно сообщите сведения почтовом.
     Джуби   Сиснеросу,   Порт-Этьену,  Дакару:   Никаких   сведений   после
прохождения Аликанте 11.10.
     Где-то рокотал мотор. От Тулузы до Сенегала пытались его услышать.



     Тулуза. 5.30.
     Служебный автомобиль резко тормозит у ворот ангара, распахнутых в  ночь
и дождь. Прожектора по пятьсот свечей вырубают из тьмы предметы  --  грубые,
голые,  четко  очерченные, как на витрине. Под  сводом ангара  каждое  слово
раскатывается, длится, наполняет собой тишину.
     Сверкает сталь  обшивки,  ни  пятнышка масла  на  моторе.  Самолет  как
новенький. Как  тончайшее  часовое устройство  -- и  механики  касались  его
пальцами изобретателей. Теперь все готово -- они отходят от дела своих рук.
     -- Живей, господа, живей...
     Мешок за мешком чрево машины поглощает почту. Быстрая проверка:
     --  Буэнос-Айрес...  Натал... Дакар... Касабланка...  Дакар... Тридцать
девять мешков. Точно?
     -- Точно.
     Пилот одевается.  Пара  свитеров,  шарф, кожаный комбинезон, сапоги  на
меху.  Сонное  тело  неповоротливо.  Его торопят:  "Давай, живее!" Тяжело  и
неуклюже,  едва  удерживая негнущимися  в  толстых перчатках  пальцами часы,
высотомер, планшет с  картами, он карабкается в кабину  -- водолаз вне своей
стихии. Но вот он на месте -- и все становится легко.
     К нему поднимается механик:
     -- Шестьсот тридцать килограмм.
     -- Пассажиры?
     -- Трое.
     Не глядя, он берет их под начало.
     Начальник линии поворачивается к рабочим:
     -- Кто крепил капот?
     -- Я.
     -- Двадцать франков штрафу.
     Начальник линии бросает последний  взгляд на  машину: всюду совершенный
порядок, движения выверены, как в балете. Самолет в этом ангаре так же точно
занимает свое место, как будет занимать его в небе пять минут спустя. И весь
полет рассчитан так же точно, как спуск на воду корабля. На капоте недостает
крепежного  шплинта  --  чудовищная  ошибка!  Прожектора  в  пятьсот свечей,
придирчивый осмотр, суровая  требовательность  --  все для  того,  чтобы  от
посадки  к  посадке,   до  самого  Буэнос-Айреса  или  Сантьяго  этот  полет
совершался  силой законов  аэродинамики,  а не волей  случая. Чтобы, вопреки
туманам,  бурям  и  вихрям,  и тысяче  тайных  угроз в пружине или коромысле
клапана, -- вопреки  всем козням материи -- настичь, обогнать, посрамить все
эти скорые и товарные, поезда и пароходы!  И приземлиться в рекордный срок в
Буэнос-Айресе или Сантьяго.
     -- В путь!
     Маршрутный лист для пилота Берниса: план битвы.
     Бернис читает:
     Перпиньян   передает:  Небо   чистое,  ветра   нет.   Барселона:  Буря.
Аликанте...

     Тулуза. 5.45.
     Мощные колеса  давят на тормозные колодки. Прибитая к  земле ветром  от
винта, струится  и трепещет трава на двадцать метров назад.  Одним движением
кисти Бернис дает волю буре или укрощает ее.
     А  гул  мотора все разбухает,  накатывается  и накатывается,  становясь
наконец  плотной,  почти  твердой  средой,  в которой замкнут самолет. И вот
пилот  ощущает: этот гул что-то в нем переполнил, какое-то чувство, которого
мгновение назад было недостаточно. Он говорит себе: есть! Смотрит  на черный
против  света  капот, гаубицей упирающийся  в небо.  Там, за  винтом, дрожит
заря.
     Медленно выруливая  навстречу  ветру,  он берет на себя  рукоять  газа.
Самолет, подхваченный винтом, бросается вперед.  Упругий  воздух  сглаживает
первые скачки,  земля  растягивается и блестит под  колесами, как  приводной
ремень. И когда  воздух, сперва неосязаемый, потом текучий, наконец  кажется
ему твердым -- пилот опирается на него и взмывает ввысь.
     Окружавшие   аэродром  деревья  расступаются,  открывая   горизонт,   и
исчезают. Склонись с  высоты  двухсот  метров, взгляни, пока  видно, на этот
игрушечный, для  детей, мирок:  как  прямо  поставлено  каждое  дерево,  как
раскрашены дома, и леса топорщат свой густой мех, -- на этой земле живут...
     Бернис ищет нужный наклон спины, точное положение  локтя -- должно быть
удобно. Позади -- низкие  тучи  возводят над  Тулузой  темный  свод вокзала.
Бернис  уже не  так сдерживает рвущийся в высоту  самолет, постепенно  давая
волю силе, зажатой в  его руке. И каждая волна, рождаясь от легкого движения
его кисти, подхватывает и возносит его самого, как волна прилива.
     Через пять  часов -- Аликанте, вечером -- Африка.  Бернис задумался. На
душе спокойно: "Я  навел порядок". Вчера с вечерним скорым он оставил Париж.
Это был странный отпуск,  в памяти брезжит лишь непонятное смятение. Ему еще
будет больно, но сейчас -- все  отброшено, осталось позади,  как будто живет
своей,  отдельной от него жизнью. Сейчас он заново рождается вместе  с  этой
зарей --  и,  дитя рассвета, помогает  создавать  новый день.  Он думает: "Я
только  рабочий, я  налаживаю  связь  с  Африкой".  А  для рабочего,  заново
строящего мир, этот мир каждый день начинается заново.
     "Я  навел порядок..."  Последний вечер  в  своей  квартире. Кипы газет,
пачки книг, письма -- эти разобраны, те -- в огонь.  Для мебели приготовлены
чехлы.  Каждая  вещь вырвана  из  своей  жизни,  выброшена в  одиночество  и
пустоту. И в этом смятении сердца -- уже никакого смысла.
     Он собирался  в завтрашний день, как в дальний путь. Отплывал  в  него,
как на  поиски  новых  земель. Только  что  его  привязывало к  самому  себе
множество незавершенных дел. И вдруг -- он свободен. Бернис почти со страхом
открывает, что он свободен и лицом к лицу со смертью.
     Внизу проплывает Каркассон со своим запасным аэродромом.
     Высота  --  три  тысячи метров. Какой  совершенный  порядок  царит там,
внизу!  Игрушечный мир аккуратно собран и  сложен в коробку. Дороги, каналы,
дома -- все, чем  играет человек. Мир тщательно размеченный и разлинованный:
каждому  полю  --  своя  изгородь,  каждому  парку  --  своя  стена.  Каждой
каркассонской лавочнице -- жизненный путь ее прабабки. Каждому -- маленькое,
от сих до сих счастье. Игрушечная жизнь, аккуратно помещенная под стекло.
     И уж так он выставлен, выложен напоказ, этот мир под стеклом! В строгом
порядке   следуют  на  рулоне   карты   городки,   и   земля   медленно,   с
неукоснительностью морского прилива проносит их под крылом самолета.
     Бернису  кажется, что он  совсем один.  Солнце  бликует  на  циферблате
высотомера -- сверкающее, ледяное  солнце.  Чуть  нажми на педаль -- и  там,
внизу,  все снесет течением.  Только  этот  неживой свет  -- и  земля словно
неживая: с нее стерли то, в чем таится сладость, хрупкость, аромат жизни.
     Но  вот под этой кожаной курткой --  теплое  тело,  теплое,  Бернис,  и
уязвимое.  Под  грубыми перчатками  --  волшебные руки, умевшие,  Женевьева,
кончиками пальцев ласкать твое лицо...
     Испания.



     Сегодня, Жак Бернис, ты пройдешь над всей Испанией спокойно и уверенно,
как  хозяин. Знакомые виды будут сменять друг друга.  Ты запросто,  локтями,
проложишь себе путь сквозь грозы. На тебя, а потом  -- за тебя, назад, несет
Барселону, Валенсию, Гибралтар,  -- есть! Ты скатываешь эту  карту обратно в
рулон, за спиной --  все больше сделанной  работы. А я вспоминаю твои первые
шаги -- и мои последние советы перед твоим первым почтовым. С рассветом тебе
предстояло взять в руки множество людских раздумий. В  свои слабые, уязвимые
руки. Взять -- и перенести через  тысячи преград, как сокровище под  плащом.
Ведь почта драгоценна, сказали тебе,  драгоценней, чем сама жизнь. И  так же
хрупка.  От  любой промашки  она  может исчезнуть  в  огне или рассеяться по
ветру. Вот какой он был, тот